Известные культурологи

       

 Элиас Канетти

   

 Андре Мальро

Культура Древней Руси.

Наша культура стала выделяться в особый тип в рамках христианской цивилизации в IX — XI вв. в ходе образования государства у восточных славян и приобщения их к православию. Большое влияние на формирование этого типа культуры оказывал геополитический фактор — срединное положение России между цивилизациями Запада и Востока, служившее основой ее маргинализации, т.е. возникновения таких пограничных культурных районов и слоев, которые, с одной стороны, не примыкали ни к одной из известных культур, а с другой — представляли собой благоприятную среду для разнообразного культурного развития.

Изучение российской цивилизации в отечественной науке только начинается. К наиболее часто выделяемым ее признакам относят самодержавную форму государственной власти или, как определил этот тип власти историк М. Довнар-Запольский, «вотчинное государство»; коллективистскую ментальность; подчинение общества государству (или «дуализм общества и государственной власти»), незначительный объем экономической свободы.

Что касается стадий развития российской цивилизации, то существуют различные точки зрения. Одни ученые считают, что с IX в. и по настоящее время в том ареале, который называется Россией, была одна цивилизация. В ее развитии можно выделить несколько этапов, различающихся особыми типологическими чертами, что позволяет квалифицировать их как самостоятельные историко-культурные общности: Древняя Русь (IХ—XIII вв. ), Московское царство ( XIV — XVII вв.), имперская Россия (с XVIII в. и по сей день).

Другие исследователи полагают, что по XIII в. существовала одна «русско-европейская», или «славянско-европейская» цивилизация, а с XIV в. — другая: «евразийская», или «российская».

Смену цивилизации связывают чаще всего с тем, что, согласно «пассионарной» концепции Л. Н. Гумилева, в XIV в. начинается генезис русского народа и российского суперэтноса. (Прежний, славянский по характеру, этнос к этому времени прекратил свое существование.)

О «славяно-европейском» характере древнерусской цивилизации говорят, исходя из предположения Б. А. Рыбакова о доминировании в ней славянского субстрата.

Древнерусские летописи, действительно, подчеркивают славянское и отчасти скандинавское происхождение населения Руси. Однако надо учитывать, что любая историческая хроника неизбежно проникнута подсознательным этноцентризмом.

Предпочтительнее выглядит концепция, согласно которой древнерусская народность складывалась в смешении по меньшей мере трех этнических компонентов — славянского, балтского и финно-угорского, с заметным участием также германского, тюркского и северокавказского этнических субстратов.

О преобладании славянского элемента можно говорить лишь в отношении прикарпатского и приильменского районов (по данным археологии и антропологии).

На остальных территориях Древней Руси картина либо не поддается однозначной этнической идентификации (Приднепровье), либо свидетельствует о наибольшем распространении балтского (к северу от Припяти) или финно-угорского (к востоку от Валдая) компонентов.

Доминантной формой интеграции «русско-европейской» цивилизации было (как в Европе — католицизм) православие, которое хотя было принято и распространялось на Руси государством, но в значительной степени носило автономный по отношению к нему характер.

Русская православная церковь долгое время находилась в зависимости от костантинопольского патриарха и лишь в середине XV в. обрела фактическую самостоятельность.

Само Древнерусское государство представляло собой конфедерацию достаточно самостоятельных государственных образований, политически скрепленных лишь единством княжеского рода, после распада которого в начале XII в. они приобрели полный государственный суверенитет.

Православие задавало общий для Руси нормативно-ценностный порядок, единой символической формой выражения которого был древнерусский язык.

Оно захватило все слои общества, но не всего человека: этим можно объяснить весьма поверхностный (формально-обрядовый)

уровень христианизации «безмолвствующего» большинства, его невежественность в элементарных религиозных вопросах и наивное социально-утилитарное толкование основ вероучения, столь удивлявшее европейцев.

Киевские князья не могли опираться, как римские или китайские императоры, на мощную военно-бюрократическую систему или, как ахеменидские шахи, на численно и культурно доминирующий этнос. Они обрели опору в православии и осуществляли построение государственности в значительной мере как миссионерскую задачу обращения язычников.

Опора государства на новую религию прежде всего как на социально-нормативный институт регулирования общественной жизни (в ущерб ее духовно-нравственному аспекту, обсуждаемому главным образом в церковных кругах) и сформировала тот особый тип русского массового православия — формального, невежественного, синтезированного с языческой мистикой и практикой. Как говорил Н. Бердяев, — «православия без христианства» .

В первые века древнерусской государственности ее по многим формально-культурным и ценностно-ориентационным чертам можно рассматривать как «дочернюю» зону византийской культуры. Однако по большинству сущностных форм социально-политического устройства и жизнедеятельности древнерусская цивилизация была ближе к Европе, особенно Восточной.

С традиционными обществами Европы того времени она имела целый ряд общих черт: христианские ценности; городской характер «титульной», маркирующей общество в целом, культуры; преобладание земледельческого производства; «военно-демократический» характер генезиса государственной власти; отсутствие синдрома сервильного комплекса (поголовного рабства) при соприкосновении индивида с государством.

Вместе с тем Древняя Русь имела целый ряд общих черт с традиционными обществами азиатского типа:

отсутствие в европейском смысле частной собственности и экономических классов;

господство принципа централизованной редистрибуции, при которой власть рождала собственность;

автономность общин по отношению к государству, порождавшая значительные возможности социокультурной регенерации;

эволюционный характер общественного развития.

В целом древнерусская цивилизация на славяно-языческой основе синтезировала некоторые черты европейских социально-политических и производственно-технологических реалий, византийских мистических рефлексий и канонов, а также азиатских принципов централизованной редистрибуции.

Геополитический, а также экономический факторы предопределили появление в древнерусской цивилизации нескольких субкультур — южной, юго-западной, северной и северо-восточной.

Южная субкультура была ориентирована на азиатскую «степь». Киевские князья предпочитали даже формировать дружинную гвардию из наемников племенного объединения «черных клобуков», остатков тюркских кочевников — печенегов, торков, берендеев, осевших на реке Рось. В период татаро-монгольского нашествия киевская субкультура прекратила свое существование.

Юго-западная субкультура (Галицко-Волынские земли) испытывала большое влияние восточноевропейской (романской) культуры на славянские духовные традиции, особенно после распада в XIV в. Галицко-Волынского княжества, когда Галиция отошла к Польше, а Волынь — к Литве. По мнению современных исследователей, Литовская Русь могла стать объединяющим центром всех восточнославянских земель в единое Российское государство, включив его тем самым в восточноевропейское единство. Однако эта возможность не была реализована, а сама Литовская Русь была поглощена Речью Посполитой в ходе польско-литовского объединения.

Новгородская субкультура была нацелена на партнеров по ганзейскому союзу, представлявших торговые островки европейской цивилизации. Если новгородцы и прибегали к наемникам, то, как правило, ими становились варяги. Новгородская субкультура, сохранившаяся в период татаро-монгольского ига и усилившая свое европейское своеобразие, деградировала после присоединения Новгорода к Москве в XV в.

С середины XII в. начинается крестьянско-княжеская колонизация центра и севера Русской равнины.

Она шла по рекам, в поймах которых организовывалось интенсивное земледелие, а также захватывала лесную зону, где крестьяне вели комплексное хозяйство, основу которого составляли экстенсивное подсечно-огневое земледелие, охота и собирательство. Этим и объясняется, значительная разбросанность крестьянских общин и дворов.

Княжеская власть на первых порах сильно ослабла и физически (после кровопролитных сражений), и политически, попав в вассальную зависимость от татарских ханов. На Руси, наступил период, возможно, максимальной независимости личности от власти.

Крестьянская колонизация продолжалась и в период татаро-монгольского господства, однако теперь она была полностью сориентирована на экстенсивное подсечно-огневое земледелие, являвшееся не просто определенной технологией, но и особым образом жизни, формирующим специфический национальный характер и культуру. Лесное земледелие требовало глубокого знания жизни леса, его гидрологии, микроклимата, особенностей почв, использования законов этой жизни в повседневной практике. Крестьяне в лесу жили фактически догосударственной жизнью, парными или большими семьями, вне сферы власти и давления общины, отношений собственности и эксплуатации. Подсечное земледелие строилось как система хозяйства, не предполагавшая наличия собственности на землю и лес. После того как подсеку через три-четыре года забрасывали, угодье вновь становилось ничейным, и крестьянам приходилось осваивать новый участок, переходя на новое место.

Население в лесах росло значительно быстрее, чем в городах. Подавляющее его большинство в XIII — XIV вв. жило вдали от княжеского гнета, кровавых княжеских междоусобиц, от карательных нашествий татарских отрядов и поборов ханских баскаков, и даже от церковного влияния. Если на Западе «воздух города делал человека свободным», то в Северо-Восточной Руси, наоборот, свободным делал человека «дух крестьянского мира».

Таким образом, в результате крестьянской и княжеской колонизации северо-восточных земель там сложилось как бы две Руси: Русь городская, княжеско-монархическая, христианско-православная и Русь земледельческая, крестьянская, православно-языческая.

Наследником но не преемником Северо-Восточной Руси стало Московское царство, с еще более выраженными чертами «азиатчины» и византийски утонченного деспотизма в культуре.

Византийское влияние через культуру в большей степени обнаружилось именно в Московский период русской истории, когда сама Византия уже пала под ударами турок. В самой России в это время начала зарождаться новая, «евразийская», цивилизация, доминантной формой интеграции которой становилась государственность, формирующая на православно-византийской основе особый нормативно-ценностный порядок.

Изменяется также социальный генотип России: страна переходит е эволюционного на мобилизационный путь развития с особым типом социальных связей, основу которых составляет министериалитет.

По наблюдениям некоторых исследователей, центральным моментом в процессе формирования российской цивилизации был социально-экологический кризис XV в., спровоцированный демографическим ростом, неблагоприятными климатическими условиями, чрезмерной антропогенизацией ландшафта, которая привела к кризису технологических основ подсечно-огневого земледелия.

В условиях социально-экономического кризиса сработало универсальное правило: если люди сами не могут остановить падение уровня и качества жизни, то общество делегирует государству право на проведение радикальных реформ. При этом предполагался и пересмотр если не всей системы культурных ценностей, то по крайней мере некоторых фундаментальных ее элементов.

В конце XV в. в России утверждается технология экстенсивного пашенного земледелия. Следствием выбора между интенсивными и экстенсивными формами экономики в пользу последних стало превращение кратковременного для Западной Европы явления — колонизации и распашки земель — в длительный для истории России процесс.

Экспансия Московского государства привела к ликвидации последнего очага древнерусской цивилизации — новгородской субкультуры, конвергентной и внутренне открытой для диалога с Западом.

Культура Московского царства внешне, казалось, была открытой и для Востока, и для Запада, но на практике являлась дивергентной, ориентированной на самоизоляцию.

Москва и Новгород в то время в России — это культурные альтернативы. Первая обеспечивала, с одной стороны, геополитическую возможность маргинализации России исторической реальностью, а с другой «обрекала» страну на мессианскую культурную исключительность. Вторая альтернатива показывала путь вхождения России в общий мир христианской цивилизации, приобщения к «универсальным» европейским, культурным ценностям. Однако она реализована не была.

В конце XV в. Новгород был насильно присоединен к Москве, а в XVI в., уже при Иване Грозном, окончательно ликвидированы остатки самобытной новгородской субкультуры. Результате в России утвердился особый тип маргинальной культуры, с одной стороны, утративший связь с западноевропеиской христианской цивилизацией, но и не ставший, с другой стороны, частью цивилизации восточной.

Уклад жизни Московского царства: восточно-бюрократический Централизм, насилие как основной способ функционируя общественных структур, презрительное отношение ко всякой производительной деятельности, неприятие этической легитимизации торговли и купечества — создали тот особый тип русской культуры, который долгое время доминировал и сохранялся в России.

Победа иосифлян над нестяжателями утвердила в православной ментальности идеал повиновения и покаяния, вытеснив положительный идеал созидания Нила Сорского, рассматривавшего физический труд в качестве обязательной предпосылки «умного делания» и близкого в этом плане идеологическим постулатам западной ветви христианства с ее принципом — «молись и работай».

Главное достоинство христианства — спасение души после смерти, с одной стороны, и труд как ценность — с другой, оказались в российской цивилизации отделенными и противопоставленными друг другу.

Христианскому мировоззрению вообще свойствен традиционализм мышления, но в православии он оказался особенно сильным. Поэтому русское общество, перейдя на мобилизационный путь развития, не перестало быть в целом традиционным. Об этом свидетельствует длительное сохранение в России крестьянской общины, артельных форм организации производства в городах. Исходным в таком обществе является социальное целое, а не составляющие его люди, и, соответственно, вырабатывается особый тип самосознания и стиль мышления.

Важным элементом в миросозерцании русского человека был традиционализм, причем в его сознании синтезировался религиозный традиционализм и общинный.

Религиозный — преследовал всякие нововведения, любое проявление независимости мысли, в особенности скептицизм. Традиционализм общинный выражался в растворении личности в обществе.

В традиционном обществе существует такой тип социальных связей и мышления, при которых человек осознает себя не личностью, а частицей целого, и поэтому люди не могут попросту жить вне этого общества. Внутри традиционного общества для каждого человека есть только одна ниша, ячейка — та самая, которую он занимает, и человек интуитивно ощущает, что вне этой социальной ниши ему нет места в этом мире.

Функции, которые исполняет человек в традиционном обществе, определяют его права и обязанности, его неизменный социальный статус. Общество определяет социальную роль каждого человека, который превращается в функцию общества. Поэтому для людей традиционного общества чужды идеи изначального равенства и неотъемлемых прав человека, или эти идеи принимают извращенный вид, типа равенства всех перед Богом или государством. Человек в традиционном обществе оценивается не как личность, а по тому, какое положение в этом обществе он занимает.

Сила традиционного общества — и это осознается его членами — не в личности, а в толпе. Его единство заключается в том, что у людей нет иного выбора, кроме как принадлежать этому обществу и выполнять предписанные им роли. Традиционный человек идентифицирует себя с обществом. При этом подразумевается, что у него нет никаких желаний, кроме стремления принадлежать этому обществу, поскольку свои интересы он не отделяет от его интересов, а интересы общества делает своими. Поэтому единство такого общества — это не принцип, провозглашенный, например, властями, а социокультурная установка его членов. Нравственные императивы, нормы социального, поведения человека в традиционном обществе определяются в соответствии с этими не общечеловеческими, а корпоративно-общинными ценностями.

Одним из таких императивов стали «чинность» и «урядство», составлявшие одну из характерных особенностей личной жизни русского человека эпохи средневековья, строго регламентированной «порядком», правилами, ритуалом, которые соблюдались с момента появления человека на свет и до самой смерти. Согласно этим правилам, каждый человек, как и любая вещь, должен был занимать свое отведенное ему место в общем «ряду», т.е. порядке общества. Нарушение порядка, «чина» — безобразно, соблюдение — составляет основу «красоты и удивления».

Наличие традиционных корпоративных ценностей, неукоснительное следование заведенным правилам было жизненной установкой не только рядового человека на уровне безмолвствующего большинства, но и на уровне элиты общества. Так, феодальная знать в России щепетильно относилась к различного рода ритуалам и символам, в которые отливались их деятельность и поведение в обществе.

Освещать жизнь так, как это требовалось, а не передавать действительные события, было основным требованием писательного ремесла в период средневековья. Поэтому создавались не идеальные образы, а идеализированные и во многом трафаретные. Так, например, князь, с точки зрения летописца, не мог принадлежать самому себе и являлся прежде всего историческим деятелем; если его деяния были направлены на благо общества, государства, то летописец всячески прославлял его, наделяя качествами наперед заданного идеала. Если же деятельность князя шла вразрез с интересами общества, то летописец не жалел черной краски и приписывал отрицательному персонажу все смертные грехи, причем набор их также был известен заранее — гордость, зависть, честолюбие, корыстолюбие, «тяжкоумие», сластолюбие, «бяше бо нравы убийца», «пианица» и т.д. Поэтому в русских летописях и других литературных произведениях «свой» князь — «храбр яко барс», «неповторяем языком и выше меры дароподатлив ко всем». «Свой» монах — это всегда «книжник», «непоколебим умом», «долготерпелив на согрешающа безмерно» и «сужаще навсегда праведно». Таким образом, «сказать по ряду» означало изобразить человека, или воплощением порока, или образцом добродетели*

Русскому человеку присущ был также и традиционный стиль мышления. Основным его догматом являлось представление о том, что все таково, каким оно есть и было всегда и, следовательно, по-другому быть не может. Главная задача мышления в этом случае — не спорить, а находить способы примирения с существующим положением вещей. Вот почему даже в самые мрачные века русского средневековья, в годы правления Ивана Грозного, «безмолвствующее» большинство оставалось «безмолвствующим», а всякое «обличение» воспринималось как юродство, хотя на самом деле «обличительство» было следствием подвига юродивого.

Юродство — это феномен эпохи. Московского царства — эпохи торжества, деспотизма и господства православно-христианской нетерпимости. В Киевской Руси его практически, не было. В источниках упоминается только один юродивый XI в,— Исаакий Печерский. Расцвет юродства в России приходится на XV — первую половину XVII в., а к эпохе расцвета оно становится русским национальным явлением. В это время: ни православный Восток, ни римско-католический мир не знали этого феномена культуры, и поэтому иностранные путешественники XVI — XVII вв. — Гербенштейн, Горсей, Флетчер и др. — с немалым удивлением писали о многочисленных русских юродивых. О том, что в России, юродство приобретает массовый характер, свидетельствует тот факт, что несколько десятков юродивых было канонизировано православной церковью.

Юродство, по существу, становится стилем жизни на всех ступенях социальной иерархии, приобретая,- правда, упрощенные и не столь многозначительные формы, как у истинных юродивых, а больше похожие на лицедейство. Интересно, что лицедейство, притворное самоунижение, связанное иногда с переодеванием, было в значительной степени характерным., например для Ивана Грозного. Когда в 1571 г. крымские гонцы, прибывшие к царю после разгрома русских войск под Москвой, потребовали у него дань, Иван IV «нарядился в сермягу, бусырь да шубу баранью, и бояря. И послам сказал: «Видишь же меня в чем я? Так де меня царь (крымский хан. — Ред.) сделал! Все де мое царство выпленил и казну поджег, дати мне нечево царю!». В другой раз, издеваясь над литовскими послами, он надел литовскую шапку на своего шута и велел по-литовски преклонить колено. Когда шут не сумел этого сделать, Иван IV сам преклонил колено и воскликнул: «Гойда, гойда!».

Лицедействовал Грозный в политике и по большому счету. В конце опричнины, как описывается в летописях, «производил Иван Васильевич и посадил царем в Москве Симеона Бек-булатовича, касимовского хана, потомка ханов Золотой Орды, и царским венцом его венчал». Сам Грозный назвался Иваном Московским и вышел из Кремля, поселился на Петровке, ездил «просто, как боярин, в оглоблях, а как приедет к «царю» Симеону, садится от царева места далеко, вместе с боярами». Лицедействуя, Грозный писал Симеону Бекбулатовичу уничижительные челобитные с просьбой разрешить ему, Ивану Московскому, «перебрать людишек».

В переодеваниях Грозного была своя символика. Голландский купец Исаак Масса писал об Иване IV : «Когда он одевал красное — он проливал кровь, черное — тогда бедствие и горе преследовали всех: бросали в воду, душили и грабили людей, а когда он был в белом — повсюду веселились, но не так, как подобает честным христианам».

В житейском представлении юродство непременно связано с душевным или телесным убожеством. Это заблуждение, так как есть, действительно, юродство природное, а есть добровольное, «Христа ради», и тогда юродство — это пребывание «в подвиге». В условиях холопско-подданнического типа социальных связей оно являлось специфической формой социально-нравственной компенсации тотальной несвободы.

Юродство имеет две стороны — пассивную и активную. Первая сторона, обращенная на самого юродивого, предполагала аскетическое самоуничижение, мнимое безумие, оскорбление и Умерщвление плоти. Активная сторона юродства требовала «Ругаться миру», т.е. жить среди людей и обличать пороки и и сильных и слабых, не обращая внимания на общественные нормы приличия.

Юродивый балансировал на грани между смешным и серьёзным, олицетворяя собою трагический вариант «смехового мира», обнаруживающего бессмысленность и нелепость сущест вующих в обществе отношений. Смех как бы возвращал миру его «изначальную» хаотичность, «обнажал» неравенство социальных отношений, «вскрывал» их несправедливый и случайный характер. Но, разрушая, смех и созидал, правда, только в воображении, мир разрушенных иллюзий, мир, свободный от условностей, мир желаний.

Одной из характерных особенностей средневекового смеха является то, что человек смеялся над самим собой, над своими злоключениями и неудачами. При этом он «валял дурака», паясничал, юродствовал, но вовсем этом в скрытой или открытой форме присутствовала критика существующего мира.

Юродивый тоже смеется, он — «дурак», но его критика действительности построена на разоблачении ее несоответствия христианским нормам в его понимании. Своим поведением, «смехом» он показывает, что именно современный ему мир культуры является лживым, лицемерным, несправедливым, не соответствующим нормам христианской морали. Слова и поступки-жесты юродивого одновременно смешны и трагически страшны. У одних — непонимающих — они вызывают смех, у других — страх своей таинственностью и скрытой значительностью в связи с тем, что юродивый, в отличие от окружающих его людей, видит и слышит что-то истинное, настоящее, недоступное простому смертному.

Юродивые презирают все земные удобства, поступают часто вопреки здравому смыслу — во имя высшей правды.

Юродство — это тоска по правде и любви, поэтому юродивые — это обличители всяческой неправды у людей. Объектом их нападок часто становились и цари, и государственные деятели, которые, впрочем, почти всегда смиренно склонялись перед духовным величием юродства. Особенно отчетливо это видно в отношении к ним Ивана Грозного.

Юродство радикально смело, но от него всегда веет подлинным религиозным вдохновением, перед которым склоняются все. Сами юродивые в России тоже вдохновлялись идеалами святой Руси, но делали это с полной трезвостью, обличая все несправедливости действительности.

Таким образом, среди юродивых были не только душевно здоровые люди, но и достаточно образованные, в основном выходцы из церковной среды. Поэтому юродство в России приобретало зачастую черты ярко выраженного интеллектуального критицизма. Вместе с тем оно всегда было театрально, причем юродивый, исполняя не только роль актера, но и режиссера, руководил толпой, превращая ее в марионетку, в активного участника действа.

Надо сказать, что средневековая жизнь вообще отличалась театральностью, так как средневековая культура, и элитарная, и церковная, и народная, была «обрядной» и зрелищной, причем средневековый человек всегда являлся не только наблюдателем, но и активным участником зрелищ. Народ, писал А. С. Пушкин, как дети, требует занимательности, действия. Он требует сильных ощущений, для него и казни — зрелище.

С точки зрения традиционного стиля мышления, мир постоянен и неизменен, и поэтому для его объяснения используются общепринятые стереотипы, выработанные провиденциалистским типом миросозерцания. При этом, однако, надо сказать, что эти объяснения строились не только на основе умозрительных религиозных представлений о мире и месте в нем человека, но и были обусловлены конкретным видением действительности, т.е. содержали элементы реалистического объяснения событий. Особенно отчетливо это проявилось в эпоху позднего средневековья. Интерес в этом плане представляет публицистика XVII в. с ее повышенным вниманием к человеку, где прямолинейные (трафаретные, стилизованные) его характеристики начинают заменяться более глубоким изображением противоречивых свойств его души. Изменяется даже представление о царе как божьем избраннике, получившем власть от прародителей своих, а те от Августа-кесаря. Практика жизни показывала, что царя можно и избрать, и поэтому он несет ответственность за свои деяния не только перед Богом, но н перед страной, ее подданными, перед «земством», его избравшим, и его поступки в связи с этим могут быть подвергнуты не только божественному, но и человеческому СУДУ. Условно-символическое отображение действительности постепенно вытесняется реалистическим.

Интересны с этой точки зрения представления о мире и месте в нем человека келаря Троице-Сергиева монастыря, общественного деятеля начала XVII в. Авраамия Палицына, написавшего одно из выдающихся исторических произведений той эпохи «Оказание», которое пестрит традиционными ссылками на вмешательство небесных сил в земную жизнь. А. Палицын убеждён в предопределенности хода событий, в том, что все совершается Богом, и более того, он осуждает тех «безумцев», в том числе и царей, что возомнили себя творцами истории. Однако непосредственное вмешательство потусторонних сил в земные дела обнаруживается главным образом в чудесах. Несомненно, это дань традиции, ибо специфика средневекового мировоззрения — это вера в чудеса, и поэтому писатели той эпохи, как правило, без тени сомнения описывали таинственные явления, а нелепые вымыслы, легенды органически вплетались в ткань, изложения. Эти небылицы несли определенную эмоционально-нравственную нагрузку, основная цель которой состояла в том, чтобы внушить уверенность в непоколебимости божественного предопределения истории и общественного бытия.

Но к теологической интерпретации событий А. Палицын прибегает не всегда, а только лишь когда не может найти их реальных причин, и поэтому, например, стихийные бедствия объясняет грехами людей. В остальных случаях вмешательство Бога в земную жизнь он интерпретирует через деятельность людей, выступающих у А. Палицына проводниками Божьей воли. Тем самым вмешательство Бога делается опосредованным и более отдаленным. Небесные силы пользуются земными средствами — прежде всего нравственными качествами людей. Тем самым трактовка событий общественной жизни наряду с божественной приобретает нравственно-психологическую окраску, правда, еще с едва различимыми элементами рационализма. В качестве мотивов поступков тех или иных людей выступают совесть и зависть, ярость и лесть, стыд и злоба. Надо отметить, что одним из первых к такой действенной природе объяснения событий прибег еще в XVI в. князь А. Курбский. Описывая опричнину Ивана Грозного, он вначале дает традиционно-провиденциалистское ее толкование: «всеял диавол злые нравы, на ипаче же женам их злыми и чародейцами», т.е. объясняет опричнину происками дьявола, вселившегося в жен Ивана IV, которые злыми чарами подвигли царя на безумие. Однако затем А. Курбский замечает, что дело не только в женах, но и в личных, природных качествах Грозного, и объясняет опричнину, в частности, злым нравом царя.

Для традиционного типа мышления русского человека в эпоху средневековья характерны были также догматизм и авторитаризм. Прежде всего это выражалось в абсолютизации положений и оценок, содержащихся в Библии и других книгах Священного писания, тексты которых являлись как для простого человека средневековья, так и для писателя непререкаемым авторитетом. Подавляющее большинство произведений этой эпохи изобиловали ссылками на Библию и тексты Священного писания. В них писатель искал аналоги описываемых событий, простой человек — реальные жизненные ситуации. Таким образом, тексты Священного писания воспринимались людьми средневековья аллегорически, в переносном смысле, т.е. являлись для человека не только повествованием о подлинных событиях в прошлом, но каждое из них рассматривалось в качестве аналога события современного и дающего образец морального поведения.

В культуре эпохи Московского царства преобладал не только традиционализм. В ней отчетливо просматривалась прежде всего «боязнь» западного, католического религиозного влияния и латинской образованности, основами которой были философия и наука.

Христианский Запад, первоначально придерживавшийся принципа соборности, постепенно отказался от него в силу воздействия процессов индивидуализации и. рационализации личностного сознания, начавшихся еще в период позднего средневековья. Внешне это выражалось в повсеместном распространении аристотелевской философии,, логики, эстетики, рецепция которых в Византии натолкнулась на ряд препятствий, а в России вообще не состоялась.

Вместе с тем культурный мир российской цивилизации можно сравнить со вселенной.' Россия втягивалась то в одну все ленную, то в другую, примыкая то к. одной, то к другой цивилизации. Московское самодержавие строилось по татарским образцам, заимствованным последними у китайцев. Духовная, культура Сергия Радонежского и Нила Сорского, Рублева и Дионисия у ходит своими корнями в Византию; и вместе с тем «Троица» Рублева,, как показал: Б. Раушенбах, строго следует всем постановлениям VII Вселенского собора.

«Как соединить степную волю и византийский канон, татарский деспотизм и европейский дух свободы?» Достоевский писал, что в России только гению удается найти «приличную» форму, а в Европе сложившаяся форма — достояние всякого коммивояжера».

На рубеже XVII — XVIII вв. обнаружилась невозможность дальнейшего развития России в контексте мировой цивилизации как самостоятельного субъекта международных отношений в рамках маргинального типа российской культуры.

В это время в Западной Европе произошла резкая транс формация универсального нормативно-ценностного порядка. «На ционализация» церкви государством и религиозная реформация эотестантско-католическим противоборством) привели к тому, «единой и единственной матрицей европейской цивилизации » как результатом социального компромисса стал либерализм,

Ядром исторической эволюции либерализма явились идеи свободы и толерантности. Свободы как возможности и необходимости ответственного выбора и признания права на свободу за другими. Толерантности как уважения не только своих, но и чужих ценностей, как осмысления и использования другого духовного опыта в его самобытности.

Кроме того, цивилизационный сдвиг в Западной Европе в это время был связан с переходом от эволюционного пути развития, на инновационный, который характеризуется сознательным вмешательством людей в общественные процессы путем культивирования таких интенсивных факторов развития, как наука и техника. Активизация этих факторов в условиях господства частной собственности, формирования гражданского общества привела к мощному технико-технологическому рывку западноевропейской цивилизации и возникновению в разных странах такой формы политического режима, как либеральная демократия.

Для того чтобы перейти на инновационный путь развития, необходимо было особое духовное состояние, становление трудовой этики, превращающей труд из бытовой нормы в одну из главных духовных ценностей культуры. Такая этика стала складываться в Западной Европе еще во время первичной распашки ее земель, но окончательно утвердилась после кризиса «христианского мира» XIV — XV вв. в эпоху Реформации в форме, прежде всего, протестантской трудовой этики. После чего труд стал самоценным и окончательно вошел в систему главных ценностей европейской цивилизации, на основе которых только и был возможен переход к интенсивному производству и буржуазному обществу.

Западноевропейский христианский идеал «молись и работай», заложивший основы «духа капитализма», означал, что человек, через работу обретая спасение души, не делегирует свои права наверх, а сам решает все возникшие перед ним проблемы, решает «здесь и теперь», не откладывая на завтра, не перенося решение в другое место. Человек делает выбор между решением своих проблем самостоятельно и их решением с помощью других людей, социальных групп, государства в пользу самостоятельности, между интенсивным и экстенсивным путями ведения хозяйства в пользу интенсивного, в конечном счете, между зависимостью и свободой в пользу свободы.

Кризис маргинальной культуры Московского царства обусловил реформы Петра I , которые можно рассматривать как попытку перехода с дивергентной модели развития культуры на конвергентную.

Однако российский культурный архетип оказался настолько сильным и устойчивым, что попытка включить «русское азиатское своеобразие» закончилась тем, что петровская «вестернизация» по целям и форме стала глубочайшей «антивес-тепнизацией» по сути, а «революционер» и западник Петр I оказался охранителем и традиционалистом.

Однако петровские преобразования, основанные прежде всего на насилии, способствовали возникновению дихотомии двух субкультур: дивергентной, «почвеннической», и конвергентной, «западнической».

Носителями первой культуры были в основном трудящиеся массы. Носителями другой — европеизированные верхи России. В. О. Ключевский отмечал, что если византийское влияние на Россию было религиозно-культурным, то западное — государственным. Захватывая человека целиком и как личность, и как гражданина, оно не затрагивало всего общества; с такой поглощающей силой оно подействовало лишь на тонкий, вечно подвижный слой. Вначале появилось стремление украшать на иностранный манер жизнь, затем добавилось желание украшать ум, но оно стало лишь усвоением отвлеченных идей, условный смысл которых был не понятен русской знати. Она принимала их буквально, и поэтому отвлеченные западноевропейские понятия у русских людей превращались в безусловные догматы, политические, нравственные, которые усваивались без размышления и еще более отрывали усвоившие их умы от окружающей действительности, не имевшей ничего общего с этими идеями.

Благодаря этому, замечает В. О. Ключевский, в русском обществе обнаружились две привычки: одна — это утрата охоты к размышлению, другая — потеря понимания действительности.

Народ же, в отличие от верхов, быстро переориентировавшихся в XVIII в. на новоевропейский тип культуры, долго хранил культурные традиции допетровской старины.

Разрыв между высшими и низшими сословиями, в известной степени, был свойствен всем народам. В Британии в XIX в. стало даже модным говорить о «двух нациях». Но в России этот Разрыв был более глубоким и гораздо более роковым: институты, созданные элитой, по сути, так и не смогли овладеть массами. Многие считают, что он начался с реформ Петра I , однако ужe в XVI в; появились первые признаки этого раскола. До Ивана Грозного русское чувство национальности составляли три компонента: русская земля, православная церковь и власть Русских князей. К концу XVI в. появилась идея святости народа, трон же отделялся и от «святости», и от «народа». Явление это было артикулировано в выражении «святая Русь», которое сделалось общеупотребительным на протяжении XVII в. и было реакцией на самоопределение самодержавия в России.

В эпоху Петра I произошел наиболее радикальный разрыв государства со своим прошлым. Это привело к тому, что российское государство (политическая элита) постоянно разрабатывало политику, ориентируясь на европейские институты и ценности, которые, однако, под влиянием сложной природы этнической культуры превращались в нечто совершенно иное, непредсказуемое и в дальнейшей перспективе часто роковое для судеб самого государства.

В таких условиях русскому народу так и не удалось в полной мере реализовать свои культурные ценности, поскольку они разрушались или выхолащивались ради нужд империи. Российское государство, в свою очередь, ослаблялось неспособностью добиться верности и преданности себе со стороны своих подданных, трижды терпело крах: в начале XVII в., в 1917— 1921 и 1990—1991 гг.

Однако не стоит упрощенно рассматривать «почвенническую» культуру как культуру «низов», а «западническую» — как культуру «верхов», ибо в основе культурной принадлежности их представителей лежали не социально-классовые признаки, а стиль жизни и способ освоения мира.

Следует учитывать также, что дивергенты и конвергенты являются представителями не разных типов культурна различных субкультур одного ее российского типа и поэтому имеют при всех своих отличительных особенностях общие черты.

Доминантой российского типа является ее интровертный характер. Открытая для внешних воздействий, она внутренне к ним не восприимчива в силу выработанного веками культурного иммунитета и «подозрительного» отношения к другим, чуждым ей культурам.

Интровертный характер российской культуры порождает латентный культурный ригоризм, позволяющий сохранить ее самобытный характер в условиях внешней открытости для воздействия других культур.

Атрибутом российской культуры является этноцентризм, стремление оценивать все явления окружающего мира также в масштабе ценностей своего типа культуры и, придавая им универсальный характер, навязывать эти ценности другим культурам. Поэтому неотъемлемой чертой российского образа мышления и действия является мессианство.

Для российской культуры свойственна бинарностьи амбивалентность. Является расхожим мнение о «загадочности русской души», в результате чего ни. один народ не оценивается так по-разному, как русский. Это объясняется тем, что в национальном характере русского народа порой странным образом совмещаются совершенно противоположные черты: доброта с жестокостью, душевность с грубостью, альтруизм с эгоизмом, самоуничижение с гордыней, свободолюбие с деспотизмом, смиренность с бунтовщичеством, этатизм с анархизмом.

Часто соединение противоположных черт выдают за своеобразие российской культуры. Однако такое соединение, как отмечал К. Леонтьев, — признак вообще всех развивающихся, «цветущих» культур. Своеобразие не в наличии противоположностей, а в отсутствии середины между ними, в способности русского народа во всем доходить до крайностей, без всяких опосредовании, переходов, промежуточных звеньев или этапов.

Бинарность русской культуры, проявляется в том, что она состоит как бы из двух частей. Их доминантные центры стягивают полярные по своему смысловому содержанию культурные черты. Между этими центрами в рамках единой культуры и развертывается постоянная «драма» ценностей и идей, сочетающая притяжение и отталкивание различных, смысловых полюсов: христианства и язычества; западничества и славянофильства; коммунальности и индивидуализма; патриотизма и космополитизма. Вместе с тем это двоецентрие образует то напряжение, которое только и делает возможным, жизнь и движение непрерывно изменяющегося «соборного организма» российской культуры.

Бинарность русской культуры, являясь источником ее нестабильности и динамичности, вариативности и инверсионности, порождает дискретность и катастрофизм ее развития, вырабатывает устойчивое стремление вырваться из плена дуальных противоречий за счет резкого, путем «взрыва», решительного перехода в новое, зачастую неожиданно, новое качество.

Бинарность русской культуры, по мнению некоторых культурологов, является одной из причин исключительной ее гибкости и адаптивности, приспосабливаемости к предельно трудным, даже невыносимым социальным условиям, казалось бы, исключающим какое бы то ни было культурное развитие. Этим объясняют, в частности, поразительную выживаемость русской культуры в периоды государственно-национальных катастроф.

Бинарность является также одной из причин социокультурного раскола в России: не столько в плане наличия полярных Циокультурных типов, сколько в смысле перманентного конфликта между культурой и социальной структурой в обществе. Инверсионный характер русской культуры, т.е. ее способ-ность превращаться в свою противоположность, внезапно и мгновенно переходить «от любви к ненависти», оказывает, как правило, дестабилизирующее и разрушающее воздействие на сложившиеся социальные отношения.

Бинарность русской культуры обнаруживается также в полярности культуры русского народа и русского человека, несводимости одной культуры к другой. О характере культуры русского народа нельзя автоматически судить на основе повторяющихся черт культуры русских людей. Если религиозность русского народа, отмечаемая многими культурологами, является одной из существенных черт его культуры, то относительно культуры русского человека этого сказать нельзя.

Если культура русского народа интровертна по своему характеру, то культура русского человека, напротив, экстравертна и в значительной мере подражательна. Разумеется, эти культуры находятся в постоянном взаимодействии, но это — именно взаимодействие, а не тождество. Между этими культурами существует не только взаимовлияние, но и взаимокомпенсация: недостатки одной культуры как бы компенсируются достоинствами другой. В этом плане надо заметить, что русский народ лучше русского человека, поэтому русские люди, объединяясь и ощущая свою этничность, компенсируют, например, свою волю и эгоизм, порождающие зло и затрудняющие добро, народной религиозностью и терпимостью и связанной с ними поиском всеобщей благодати.

Отождествление культуры русского народа и русского человека является одной из причин устойчивого существования такого общеизвестного феномена массового и специализированного, культурологического сознания, как «загадочность» и «непредсказуемость» русской души.

Открытая Н. Бердяевым «антиномичность России» и «жуткая противоречивость» русской культуры обусловливают ее двоеверие, двоемыслие и раскол. В современной литературе отмечается, что стабильная противоречивость русской культуры, порождающая, с одной стороны, повышенный динамизм ее саморазвития, с другой, — периодически обостряющуюся конфликтность, внутренне присущую самой цивилизации, составляет ее органическое своеобразие, типологическую особенность и называется бинарностью.

Бинарность российской культуры проявляется также в ее амбивалентности, т.е. в одинаково выраженной направленности развития в противоположные, взаимоисключающие стороны. Это позволило говорить о «кентаврообразности» русской культуры» ее «двоящемся лике». Культурологический образ «кентавра» применительно к России впервые употребил Г. Федотов, характеризуя извечный русский «раскол», благодаря которому «образ России», «эклектический образ «евразийского» смысла, постоянно двоится».

Замечено, что на любом этапе своего становления и исторического развития русская культура как бы двоится, являя одновременно два отличных друг от друга лица. Поэтому применительно к русской культуре можно использовать и образ «двуликого Януса», который постоянно смотрит в разные стороны, но тело имеет одно.

Амбивалентность российской культуры обусловливала постоянную в истории России борьбу между центростремительными, интегративньми, и центробежными, дезиктегративными силами. В борьбе этих сил, начиная с Вл. Соловьева, часто усматривают обнаруживающуюся в этой культуре, с одной Стороны, дихотомию Востока и Запада, а с другой, — «особенность» русской культуры, ее «выпадение» за восточные и западные культурные пределы. На это же указывал и Н. Бердяев, связывавший «противоречивость и сложность русской души» с тем, что в России сталкиваются и приходят во взаимодействие два потока мировой истории — Восток и Запад. Однако при этом Н. Бердяев подчеркивал, что «русский народ .есть не чисто европейский и не чисто азиатский народ», и поэтому «всегда в русской душе боролись два начала, восточное и западное».

Амбивалентность российской культуры проявляется в перманентном поиске альтернативных путей развития, ее постоянной «недосказанности»: в тот самый момент, когда в российской культуре нечто утверждается, оно уже отрицается, низвергается самим ходом ее дальнейшего развития. Российская культура, писал М. Бахтин, постоянно избегает «последних», завершающих суждений о себе, она стремится всей своей историей доказать, что последнее слово в ней еще не сказано, если оно вообще возможно.

Характерным признаком российского типа культуры является монументализм, склонность к грандиозным формам культурного самовыражения и самоутверждения.

Российской культуре присущ также иррационализм, выражающийся в непредсказуемости и непознаваемости русскои души. Этот тип характеризуется иллюзорностью, проявляющейся в том, что маргинальность самой культуры выдается за "всечеловечность".

Важным элементом российского типа культуры является так же правовой нигилизм и государственный пиетет, этатизм, отождествляющий власть и авторитет, патернализм как самоограничение потребности политической свободы и чувства политической ответственности.

Все эти отличительные черты российского типа культуры характерны как для дивергентной, так и для конвергентной ее субкультур, но проявляются они на этом уровне: в особой, специфичной для каждой субкультуры форме.

Различие между ними, идет по другой линии. Конвергентная, западническая, субкультура ориентируется на личность, дивергентная, почвенническая, — на общество. Конвергентная культура рассматривает человека как цель общественного бытия, дивергентная — как средство общественного развития. Поэтому конвергентная культура ориентирована на свободу личности, а дивергентная — на деперсонификацию личности, на патронимию государства. В целом российский тип культуры и ее субкультуры плохо подготовлены к диалогу культур, поскольку сами трудны для понимания и обнаруживают слабую способность к адекватному восприятию других культур..

x